I

Размеренная дробь колес, как старая полузабытая колыбельная песня, своим напевом клонила ко сну тех пассажиров, кто имел неосторожность прислушиваться к ее вкрадчивой речи. Навеянная ее ритмичным голосом дрема лениво, как летний зной, скользила по почти пустому вагону. Поезд мчался серебряной пулей по равнине, рассекая воздух впереди себя двумя большими пропеллерами, гудевшими неторопливо, несколько сердито, как два разбуженных шершня. А за окнами вечным ковром тянулась золотая равнина, и запах сухой травы, тот самый, что постоянно сопровождает лето, был слышен внутри вагона и напоминал о неизвестных пряностях из далеких забытых стран, в которых никто никогда не бывал и уже никогда не будет. Над этим золотым морем голубым шелковым лоскутом простиралось столь же безграничное, как и сама равнина, небо, чистое, безоблачное небо, где облака были всего лишь мимолетными гостями. Здесь начиналось царство ветров.

Поезд иногда останавливался здесь, посреди бескрайних лугов, смолкали и пропеллеры, как бы не осмеливаясь нарушить покой ветра, облюбовавшего себе место летнего отдыха в густой золотой траве. И облаченный в мантию из колышущегося, как вода, от жары воздуха, поезд тихо стоял… и ждал. Те пассажиры, что были заключены в прочные объятия летнего сна, не замечали этой остановки, те же, что просыпались, невольно не могли себе позволить нарушить это долгое молчание. И поезд стоял и ждал, и в тишине можно было слышать, как невидимым драконом за окнами танцевал ветер.

Он то слабел, вплоть до слабого дуновения, то вдруг резко усиливался, срывая с головы шляпы и ленты, кружа ими, иногда унося их с собой, и только всласть наигравшись, бросал их обратно на землю. Впрочем, они оставались лежать там совсем недолго, ибо их вновь подбрасывал в воздух веселый вихрь, но не прежний, а новый. Тесным клубком неосязаемых змей ветра обвивали поезд, бились о стекла, как птицы, и прятались вновь в синеве неба. Но вскоре включались винты впереди состава, неохотно и ворчливо разгоняясь, и поезд мчался вперед, а ветер летел рядом, провожая его вглубь своих владений. И пропеллеры радостным воем приветствовали вырастающий вдали силуэт многорукого титана - Города, конечного пункта назначения. И первыми встречающими были, конечно же, ветры.

Ветров было множество, и все они были живыми. Одни приходили с зимой, суровые, морозные аскеты, пастухи с замерзших горных вершин, и приводили за собой серые стада туч, скупо разбрасывая вокруг снежные семена. Но со временем на их место становились весенние ветра, алхимики поднебесной, дувшие украдкой, как бы говоря "Радуйтесь весне". За ними прилетали летние безумцы, теплые, полные веселой светлой ярости, они трепали волосы, они гладили лица в полуденный час, они пели колыбельную песню тем, кто засыпал на верандах своих домов. Но с сожалением уходили они, уступая Город своим братьям, пришедших из-под полы осени. Эти не резвились, но иногда, долгими вечерами, они пели грустные молитвы под окнами, как бы взывая к тем, кто их слушал, "помни о смерти", и тогда люди задумывались. Много людей умирает в осеннюю пору, многие просто потому, что не захотели жить дальше. Таким был Город, приютивший их, самый свободный из всех городов на земле, ибо он был создан изначально не для людей, а для ветров, для всех и каждого ветра в отдельности. Поэтому его так и называли - Город Ста Ветров, Ветряной Город.

Он был построен давно, но насколько давно - никто уже не знал. Он стоял на огромном холме, единственном на всей равнине, и его ветряные мельницы были видны издали, как будто Город приветственно махал трехпалыми руками всем тем немногим, что приезжали на этом поезде - единственном существе, осмеливающимся безбоязненно пересекать границу владений ветра. Дома в Городе были небольшие, старинные, с маленькими садами на балконах, с крышами, покрытыми черепицей, с камином и трубами, которые регулярно чистил трубочист. Но в каждом доме было электричество, в каждом был кран, где текла холодная вода. И на каждом доме был своя ветряная мельница, ее пропеллер вращался, мерно постукивая, под действием ветров, а вместе с тем в батареях на чердаке накапливалась энергия, которая и заставляла лампочки гореть, а насос работать и накачивать воду. Ветер раздувал огонь в печи, он выдувал пыль из маленьких, но уютных комнат, он молол муку на городских мельницах. Ветер не стихал. Когда умирал один, на его место приходили двое других, и жизнь в Городе Ветров шла своим чередом. Ветра не давали ей зачахнуть, они покровительствовали жителям их пристанища. И жители Города чтили их, и в воздухе плясали постоянно воздушные змеи, на каждом из которых было написано имя ветра, который опекал то или иное жилище.
И улицы были просторны, ибо по их мостовым между рядами прижатых друг к другу домов двигались не только велосипеды, и кареты, приводимые в движение воздухом и энергией, но и ветра. И заслышав дробь трещотки или поворачивающегося флюгера, горожанин без труда определял виновника шума, и улыбался про себя.

А в Городе Ветров жили люди, которые были похожи на обычных людей, и в то же время отличались от них. Нет, они все так же начинали свой день, раскрыв ставни, впустив утренний теплый ветерок в комнату. Он откидывал простыни, щекоча тех, кто спал рядом с ними, а спящие, еще не проснувшись, пытались прогнать его ленивыми движениями. Солнце падало на их обнаженные тела, и они открывали глаза. Просыпались и те, кто не находил рядом тепла другого, и они были рады ветру, и солнцу, ибо тогда понимали, что они не одни на этом свете.

Затем горожане умывались холодной водой, или грели ее в больших чугунных чанах в холодные времена года. Они готовили завтрак, спокойно ели, делились своими планами на день, прекрасно понимая, что ни одному из них не суждено будет сбыться. Ветер разметет их, как только они выйдут на улицу. Так было всегда, так будет вечно. Ветра не строят планов. И жители Ветряного Города тоже.
Они одевались, прощались поцелуями с теми, кого они покидали на день, и расходились по своим делам. Кто шел пешком, кто ехал на велосипеде, оснащенным батареям, заряжающихся за счет вращения колес. А воздушные змеи смеялись в небе, а над ними плыл ленивый цеппелин…

Каждое место в Городе, каждое здание, каждая комната имела свое окно, свой выход к ветрам. Люди ценили ветер, а он взамен помогал им. И жернова вращались сами собой, и сами собой поднимались и опускались молоты в кузницах, и прессы в маленьких типографиях, где печатались уникальные книги, которые приобретали смысл только тогда, когда читающих их бывал ранее в Городе Ста Ветров, когда он видел машущие лопасти сторукого гиганта, когда он каждую минуту чувствовал на своих руках ласкающие прикосновения исконных обитателей Города, неба и мира. Мельник, кузнец, печатник или продавец у себя в лавке могли открыть окно, и в тот же момент к ним врывался их ветер, он заботливо облетал столы, станки, меха, он свистел в специальные свистульки, приделанные к оконным рамам, и человек не чувствовал себя одиноким.

Но люди Города отличались от других еще тем, что вечером, когда солнце, подгоняемое ветрами, садилось за горизонт, они становились иными. Они менялись. В их глазах вспыхивало то, что утром было только тлеющим угольком. И они уходили. Уходили на крыши, где они следили за закатом, на забытые всеми террасы древних руин, и там, где никто их не мог увидеть, они перевоплощались. Они шептали слова в тишину, они танцевали вальсы без музыки, в одиночку, они пили из пустых бокалов вино, амонтильадо, что вылилось из рук Монтрессора. И ветер, только ветер, внимал их словам, печально качая ветвями ив; ветер, теплый ветер, танцевал на пару с ними, плотно прижимаясь к их телу, задавая такт; ветер, услужливый ветер, подливал им вино, которого не было, и печально звенел бубенчиками. Лучи заката были единственными свидетелями сему…

В Городе обитали люди, которые не были обычными людьми только потому, что они не смогли ими стать. Когда-то давно они тоже жили, как все, но внутри у них настойчиво слышался невнятный зов и скрежет тоски, стремящейся ускользнуть из сердца. Эти люди не знали, что это за зов, и когда вдруг, засыпая, они понимали, о чем он им кричит из недр их души, они содрогались. Они начинали искать. Искать то, что требовал этот голос. Кто-то искал любви, кто-то смысл бытия, кто-то что-нибудь другое, но столь же, по их мнению, значимое. Одни уходили, оставляя своих бывших любимых в пока что теплой постели, и больше не возвращались, другие не смогли уйти. Одни бросались на поиски, другие не знали, где начать. И кто-то находил искомое, а кто-то не мог. И тогда они прекращали свои попытки… или продолжали, не находя ничего. Ничего, кроме Города Ста Ветров. Печального Города.

...........................................................................

Одиночество имеет несколько ступеней. Отчаяние, отрешенность, все меняется калейдоскопом чувств и образов, и вот, однажды, наступает такой момент, когда одинокий человек поднимает глаза, и понимает, что мир не обязан жить по его законам. Мир, огромный светлый живой мир, прямо за его окнами, он кипит, он переливается всеми цветами радуги. Человек чувствует, как где-то далеко под горячим солнцем идет темнокожий странник, как в огненном вихре стали гибнут сотни на другом краю планеты, и как где-то, под небом, где, может быть, плывет огромная белая змея, в деревянном доме далеко внизу рождается новая жизнь, и змея как будто улыбается, бережно храня эту новую частицу мира.

И тогда человек встает. Он отбрасывает прочь старые книги. Он ступает по пластинкам, слушая их хруст, вспоминая о том, что весной также хрустят льдинки под ногами. Он надевает свой пиджак, снимает и выбрасывает свой галстук. Он выходит из дома, захлопнув за собой дверь. Он ни разу не оглядывается. Уже где-то далеко от городов, от одушевленных машин и машиноподобных людей, он вдруг нащупает в кармане связку ключей, недоуменно посмотрит на них, рассмеется смехом того, кто потерял все, но не боится потерять ровно столько же еще раз, и замахнется, чтобы выбросить их далеко в цветущее поле. Но в последний момент он опустит руку. Если он повернет, он знает, что очнется в своей одинокой комнате… но он этого не сделает. Вместо этого, он аккуратно повесит ключи на веточку кустарника, и, отойдя, обернется, увидев, как сверкнувшая белой молнией сорока унесет их в свое гнездо. Он улыбнется, и, отвернувшись, увидит перед собой рельсы. Он пойдет по ним, до тех пор, пока не придет на станцию, где поезд с двумя пропеллерами впереди состава будет его ждать, и где старый контролер протянет ему один билет в никуда. Он сядет в пустой вагон, залитый золотым солнечным светом, и вскоре увидит шпили и ветряные мельницы Города Ста Ветров, Вечного Города.

Поезд привозил их сюда, и они оставались. Они жили, кто один, кто находил себе другого, который так же, как они, не мог больше выносить одиночество ночи. Они спали в гамаках, раскачиваясь под песни ветров, в тяжелых дубовых кроватях, от которых пахло старым деревом. Они завтракали вместе, или одни, они уходили, попрощавшись, или просто прикрыв за собой дверь, ибо двери в Городе Ста Ветров никогда не закрывали. И вечно одинокие внутри, с мечтательными глазами, шли они по Городу, и чувствовали ветер, и улыбались, ибо теперь они не были одни. Тот зов все еще жил в их душе, и найти то, что могло его бы успокоить, они не могли… но ветер мог! Он облетал весь свет, он приносил частицу любви других людей, он воровал вино из подвалов винарен, придуманных писателями других стран, он видел, как танцуют в далеких домах, и он учился вести.

Но в осеннюю пору ветер менялся. Он приносил распевы черных монахов из далеких тусклых монастырей, и колядовал под окном, одевшись в старую рваную сутану из пожухших трав. Он пел о том, что существует еще и что-то другое, но что именно, он не говорил. Лик черноокой красавицы Смерти был иногда виден в бешеном танце первых снежинок, и люди, те, кто искал, но не мог найти, иногда засыпали, чтобы затем не проснуться. Снег падал на их лица сквозь открытые окна, и не таял. И горожане ничего не говорили об этом, но каждый думал с грустью, но без страха, какая же будет вторая попытка, и не очутится ли ушедший опять в Городе Свободных Ветров, Страшном Городе.
И когда из Города уходили, и их внутренний зов требовал от них снова начать поиски неведомого им, то люди с замиранием сердца следили за тем, как исчезает вдали их город, Город Ста Ветров. И поезд пулей летел назад, к тем местам, где ветра бывают лишь в гостях. И, выйдя на пустынный перрон, человек вдруг чувствовал, что мир изменился, как если бы вдруг исчезли все стороны света, исчезли бы направления "вправо" и "влево". Так думал человек, прибывший из Ветряного Города, и вдруг не почувствовав ни единого дуновения на своей коже. Некоторые сходили с ума. Они вдруг понимали, что Город остался далеко, что его нет, и не будет в этом мире, и что ветер покинул их, на этот раз навсегда. И тихо, бесшумно, они умирали, и едва их последний вздох замирал на их губах, запоздалый бриз крал у них их ненайденную и неразделенную любовь, их танцы, их слова, и нес их тем, в Городе Ста Ветров, кто устали искать…

II

Я видел немногое. Я видел девушку у окна; она сидела на подоконнике и смотрела вдаль, а винтовые лопасти равномерно заслоняли ей обзор, бросая тень на ее стройную фигуру, и затем вновь на миг приоткрывали вид на равнину. Я видел, как она взглянула мне в глаза, и в ту же минуту отчетливо понял, что это глаза Города - печальные, глубокие и спокойные, как само небо. У нее был дом, у нее был тот, с кем она делила жизнь. Но я мог поклясться, что в его глазах была все та же тоска по нечто большему. Я не тоскую. Я лгу.

Я никто. Я всё. Я один. Я не один. Я тот, кто заведует местом смерти. Я тот, к которому приходят все, кто послушался осенних ветров. Я рассказываю им о смерти, и они согласно кивают головами, ибо я говорю им только то, что они хотят услышать. Я говорю им о том, что станет с ними, если они уйдут вслед за осенью. Я не говорю им ничего. Я величайший лгун и убийца. Я их последний друг. Я даю им возможность уйти.

За моим окошком растет душистый табак, и его листья сушатся у меня на столе. Зимой, когда идет снег, я лежу в своем гамаке и смотрю за тем, как кружится по комнате дым от зелья, и как ветер старается пробиться ко мне и расстроить причудливые дымные горы, разорвать в клочья синих драконов, которые крадучись вылетают из моей трубки.

Я лгу. Меня спрашивают, что будет после смерти. Я не знаю, но я отвечаю им, рассказываю им, и они кивают и уходят. Некоторых я больше не вижу. Некоторые остаются жить, но отныне они стараются не внимать ветрам осени. Я тоже стараюсь их не слушать. Они не могут мне рассказать ничего нового.
Лопасти за моим окном вращаются все быстрее, тусклая лампочка под потолком разгорается ярче. Я курю, лежа в моем гамаке.

Смерть - залог нашего бессмертия. Одно исключает другое, а значит, либо мы не можем умереть, либо мы умираем каждый день. Возможно, мы совершаем и то, и другое.

Я даю им немного светлого порошка, и они уходят, чтобы больше не вернуться. Они пленники осени. Я же только ее агент. ЕЕ портрет висит у меня на стене, черная накидка, бант на груди, длинная коса, раскрытая книга на коленях. В ее черных глазах, как в двух обсидиановых зеркалах отражается Город. Я бы нашел ее, но у меня нет ничего, о чем я мог бы спросить Повелительницу Осенних Листьев. Я опять лгу - я бы не нашел ее никогда.

Я курю и думаю о смерти. Я не хочу знать ничего о ней сверх того, что я уже знаю. А я не знаю ничего. И меня не тянет узнать, что же там, по ту сторону сна. Там может быть все, и ничего. Если Сон также всемогущ, как и его сестра, то каждому дано будет по вере своей. А может, нам будет дано только одно слово, и смогу ли я прокричать его, прежде чем исчезнуть?

Вчера пришла та девушка, что была у окна. Она спросила меня о том же, о чем до нее допытывались все ушедшие вместе с осенью. Она хотела уйти вслед за ними. Я молчал. И вдруг у меня вырвался, впервые в этой жизни, вопрос - зачем?

Зачем мы живем здесь? Мы нашли Город лишь потому, что нам вдруг открылась истина. Мы поняли, что не там искали. И мы ушли из мира, где нельзя было ничего найти. Мы пришли сюда. Зачем?
Зачем умирать? Задал я ей вопрос, и она ответила. Да, сказала она, можно уйти. Можно искать, можно найти то, что навсегда изгонит тоску из души. Но со временем мы, одинокие, каждый по-своему свыкаемся с тоской, и она переходит в нечто большее, чем просто пустота. Так же, как одиночество переросло внутри нас в единение, тоска восполняет ту полость, что открылась в наших душах. И становится легко, и другая сторона грани - единственное место, где можно продолжить поиск, ибо поиск становится столь же неотъемлемой необходимостью, как необходимость дышать и двигаться. И мы уходим дальше…

III

Ей снился сон. Это было уже само по себе невероятно, - ей никогда не снились сны. Их отсутствие ее не тревожило, как не может тревожить человека отсутствие у него того, в чьем существовании он не может быть уверен. Но ей снился сон, и до того момента, когда ласковый прохладный ветер, все еще хранящий на себе следы выпитой им росы, коснулся ее руки и ласково потрепал темные волосы, она была уверена, что ее сон и есть реальность.

Когда она проснулась, она не смогла вспомнить, что же ей привиделось. Обрывки образов просачивались сквозь ее сонные пальцы, как мелкий белый песок в часах, стоящих у нее на полке рядом с непрочитанными книгами. Книги эти пылились там еще до того, как она впервые ступила в эту комнату. Она не знала, кто их поставил на полку над старым письменным столом, но с уверенностью знала одно - что с тех пор их никто никогда не открывал. А также то, что это было к лучшему.

Она осторожно встала с кровати, стараясь не потревожить его. Утренние лучи вычерчивали белый прямоугольник на деревянном полу, чьи половицы слабо скрипели при каждом ее шаге. Устроившись поудобнее на подоконнике, она протянула руку к стоящему рядом креслу, где свернулся калачом огромный серый кот, единственный бессменный обитатель этого дома. Она бесцеремонно стащила кошачьего патриарха с затертых лоснящихся старых подушек и прижала его к груди, греясь. Старый кот мрачно смотрел на нее, спросонья открыв один глаз цвета зеленого стекла, и в знак недовольства изредка бил хвостом по подоконнику. Удары странным образом попадали в такт вращению лопастей.

Она сидела, вспоминала свой сон и не могла вспомнить ничего. Во сне все было ясно и четко, как будто все загадки мироздания вдруг прояснились, планеты встали в ряд, и вселенная превратилась в маленький светящийся шарик на ее ладони. Конечно, ничего этого она не видела, но она понимала, что во сне ей открылось всё. Она потрепала за ухо кота, чем заслужила еще один мрачный взгляд потревоженного животного.

У него, возможно, были ответы на все вопросы, но коты - существа эгоистичные, она это знала, поэтому не рассчитывала на помощь хозяина квартиры. Как-то она прочла в одной из книг, что с наступлением ночи кошки забираются на крыши домов и оттдуа запрыгивают прямо на Луну, где и коротают время до рассвета. И хотя она почти не видела, чтобы старый кот покидал этот дом, она была уверена, что хотя бы раз в месяц, когда луна висит прямо над печной трубой, кошачий патриарх неторопливо взбирался по черепичной крыше до трубы, долго готовился, а затем легким стремительным движением запрыгивал на обратную сторону светила и лежал там, щурясь презрительно на тех, кто оставался на земле. Кошкам нет дела до мелочных вопросов бытия, ведь они глазами своих предков видели крушение самых первых империй, им поклонялись фараоны и те, что были намного раньше них. Кошки давным-давно разрешили уже все загадки вселенной, и не нашли в них ничего стоящего своего внимания.

Дома в городе располагались на возвышенности, на склонах огромного холма, и поэтому из ее окна открывался вид на сотни крытых красной черепицей крыш, на утреннее небо, на колышущееся волнами поле, простирающееся во все стороны, как какой-то странный безбрежный океан. Она смотрела на флигеля, на трубы, на "мостики вдов". Вот в том домике, где в садике на балконе цветут анютины глазки, живет женщина, которая вечером выходит на мостик и ждет. Она ждет корабль, но отсюда не видно море. Однако это не мешает ей видеть гавань, и пирсы, и старые каравеллы, и слышать запах смолы, морской соли и крепкого табака…

А там, в домике с открытым окном мансарды, живет сумасшедший старик. Он изобретатель, он строит вещи, которые не могут работать, но в Городе они нашли свою жизнь, в городе они двигаются, шипят, звенят. В Городе….

Она сидела и думала, почему же, почему же, когда приходит вечер, она не идет никуда, она не поет беззвучно песни, она не ждет никого… Все менялись к вечеру, а она - нет. Ей хотелось выйти и поймать ветер, поговорить с ним, но она не понимала того, что он шептал ей, и с грустью он покидал ее.

Она смотрела в окно, и лопасти равномерно заслоняли ей обзор, ….

IV

В город пытался войти человек. Он стоял на рубеже, на самой границе, где трава с полей была потревожена кладкой. Он стоял на границе и не делал ни шагу.

Ветер выл вокруг него голосами сотен оборотней, бил его тараном, швырялся в него комьями земли. Но человек стоял. Его волосы развивались, как змеи, его пиджак трепыхался на ветру как пиратский флаг, и вся фигура, казалось, борется с ветром, ни делая никаких телодвижений. Ветер рвал землю вокруг него, сухие травы секли в кровь его лицо, а раны мгновенно заживали, а на их месте столь же быстро появлялись новые.

Одна нога его была чуть согнута, как будто он намеревался сделать шаг вперед, а стена из сотен ветров не позволяла ему сдвинуться ни на дюйм. Но человек стоял, не продвигаясь, но и не отступая.
Если бы он мог переступить через эту невидимую черту, если бы он мог почувствовать под ногами кладку мостовой… то Город бы перестал существовать. Он бы рассыпался в прах, чего человек и добивался. Ибо у этого человека не было глаз.

Но когда всходило солнце, город все еще стоял, угрожающе махая своими ветряными руками одинокой фигуре, которая удалялась, безумно ухмыляясь. Город стоял, как прежде, а человек шел прочь, слепо спотыкаясь, но не падая…

 

Алекс Хатчетт '02